evrika-spb.ru
Горячие Категории
» » Голая Диана Дакота Прекрасно Светит Потрясающими И Упругими Сиськами Голая Знаменитость

Найди партнёра для секса в своем городе!

Голая Диана Дакота Прекрасно Светит Потрясающими И Упругими Сиськами Голая Знаменитость

Голая Диана Дакота Прекрасно Светит Потрясающими И Упругими Сиськами Голая Знаменитость
Голая Диана Дакота Прекрасно Светит Потрясающими И Упругими Сиськами Голая Знаменитость
Рекомендуем Посмотреть
От: Akiramar
Категория: Сиськи
Добавлено: 21.07.2019
Просмотров: 5631
Поделиться:
Голая Диана Дакота Прекрасно Светит Потрясающими И Упругими Сиськами Голая Знаменитость

Сиськи Видео Трут

Голая Диана Дакота Прекрасно Светит Потрясающими И Упругими Сиськами Голая Знаменитость

Порно Фильм Мамаши С Сюжетами

Женщины За 40 Онлайн Видео Порно Мамки

Азиатская подружка сосёт член - смотреть порно онлайн

Ты же знал, что тебе уготовано, ведь знал же? Все просчитал, так почему же не предотвратил? Плещу в лицо холодной воды, прячу духи в большую дорожную сумку.

Направляюсь к двери в полной уверенности, что это Марино. Однако взгляду предстает Джей Талли в форме спецслужбы АТФ, лицо покрыто ночной щетиной, придающей его смуглой красоте зловещее очарование. Таких красавцев я, пожалуй, больше не встречала: Четыре дня назад, во Франции, по мне путешествовали его руки и губы.

Не хочу, чтобы он видел меня такой. А в остальном — лучше не бывает. На границе сознания пронеслось, что ему откуда-то известно, где я сегодня обретаюсь. А ведь Марино обещал, что мои перемещения останутся в секрете. Джей закрывает дверь и берет меня за руку, а я все забыть не могу, что в больнице он подождать не удосужился. Теперь же вот воспылал желанием куда-то со мной ехать.

А между тем я его за это особо поблагодарила. Как в плохом кино: Глаза Джея блуждают по моим интимным местам, словно он считает себя в полном праве вторично насладиться желанным зрелищем. Тогда, в Париже, я решила, что сильно увлеклась. Теперь же, в собственной спальне, лицезрея, с какой неприкрытой наглостью он интересуется тем, что скрыто под лабораторным халатом, я понимаю, что нисколечко этого человека не люблю.

Я волнуюсь, специально приехал. Это просто случайная встреча, Джей. У меня к тебе ничего нет, прости. И ради Бога, прекрати. Джей вскидывает руку и опускает голову, словно загораживаясь от ударов и признавая свою ошибку. Не думаю, что он это искренне. Какой же я глупец. Ты меня с ума сводишь, только не злись, пожалуйста. У этого мужчины своеобразный способ прощаться: В глубинах психики просыпается атавистический страх, и приходится буквально превозмогать потребность броситься ему вслед, звать, просить вернуться, обещать скорую встречу Закрываю глаза, массирую виски, облокотившись на столбик кровати.

Ни к чему спешить. Марино ждет в коридоре, зажав в уголке рта нераскуренную сигарету. Вглядывается в мое лицо, будто пытаясь понять, что же произошло за дверью, пока мы с Джеем были наедине. Мой взгляд задерживается на пустой прихожей.

Сама того не желая, я почти надеюсь, что Джей вернется, и в то же самое время страшусь этого. Капитан принимает из моих рук сумки. Копы при виде меня умолкают, отводят взгляд, словно с головой погрузились в дела: Следователь фотографирует кофейный столик, ярко полыхая вспышкой.

У меня на работе тоже есть такая подсветка; я обычно пользуюсь ею, когда выезжаю на место, или непосредственно в морге. Мебель и стены запачканы темным сажистым порошком для дактилоскопии, яркий персидский ковер отогнули, обнажив старинный французский дуб. Лампу, которая была у меня прикручена к ребру столешницы, сняли, и теперь она бесхозно валяется на полу. От подушек, которые раньше лежали на разборной софе, остались одни лишь вмятины, в воздухе висит слабый запах формалина, жирный и едкий.

Из большой комнаты заметно, что происходит в столовой; моему взгляду открылся вид на оклеенный желтой полицейской лентой пакет из темной бумаги, с датой, подписью и маркировкой: В нем лежат мои слаксы, свитер, носки, ботинки, бюстгальтер и трусики — все то, в чем я вчера вечером попала в больницу.

И вот этот пакет, улики, фонарики, рабочее полицейское оборудование разложены на моем любимом обеденном столе, будто бы так и нужно. Копы повесили на стулья верхнюю одежду, повсюду отпечатки грязной обуви.

Во рту пересохло, от злости руки опускаются. Буфорд Райтер — генеральный прокурор Виргинии. Верчу головой, ищу Джея. Его нигде не видно. Я открываю входную дверь, и в дом врывается ледяной вихрь, жжет щеки, щиплет глаза. Марино припарковал свою махину на улице перед самым домом, две толстенные шины зажевали глубокие борозды на заснеженно-грязном от ног и колес газоне.

Мы с Буфордом Райтером много лет вместе проработали, раскололи не одно преступление, и меня несколько задело, что он не спросил сам, можно ли приехать осмотреть дом.

Не удосужился позвонить и хотя бы поинтересоваться моим самочувствием. В туфли просачивается снежная жижа; осторожно выбирая дорогу, иду по дорожке к воротам. Можно подумать, ты не патологоанатом, а леди Ди. А Райтеру обязательно надо во все нос сунуть! Этот проходимец всех тут замучил своей любознательностью. Вдруг прямо перед носом вспыхнула целая череда ярких белых вспышек, и я опять чуть не поскользнулась.

Каким-то образом, в обход охраны на воротах, сюда пробрались фотографы. Вот уже трое торопятся ко мне, щелкая камерами, а я все никак не могу забраться в высокий салон мариновского пикапа, ведь действовать-то приходится одной рукой, тут уж не до проворства.

Опять вспышки, а я зажала дверью пальто, приходится его высвобождать. Марино бросает мои сумки на заднее сиденье, прыгает за руль, двигатель с ревом оживает. Фотограф, с которой у нас произошла стычка, пытается подняться на ноги, и мне приходит в голову, что неплохо бы поинтересоваться — вдруг пострадала?

Я до последней клеточки возмущена несправедливостью происходящего. Три двадцать, ответьте, попросите, пусть соединится по мобильному. Три двадцать тут же перезванивает: Полицейский откидывает крышку и сообщает: Думаю, они припарковались где-то в Виндзор-фармс, прошлись пешком и перелезли через забор, там за охранным пунктом открытая травянистая зона.

Направь кого-нибудь на предмет незаконной парковки, пусть отбуксируют. А будут еще шляться по частной собственности Скарпетты — арестовать. Притормаживаем у поста охраны, и навстречу выходит Джо. Джо — престарелый охранник, добродушный и обходительный человек.

Ничего удивительного, что на нашу территорию проник Шандонне, а теперь еще и репортеры. На дряблом морщинистом лице Джо изобразилось беспокойство, когда он увидел меня в незнакомом пикапе. Ныряет к себе в будку и хватает телефонную трубку. За окном мелькают очаровательные дома в георгианском стиле, украшенные к празднествам.

Но самое страшное — другие извращенцы будут плодиться как грибы после дождя, и это меня волнует куда больше. Начнут представлять тебя жертвой и заводиться на этом.

Знаешь ведь, кругом полно гнилья: Автомобиль мягко притормаживает на пересечении Кентербери-роуд и Уэст-Кери-стрит, и к нам разворачивается темный седан-малолитражка, заливая салон фарами и замедляя ход. Из окна выглядывает узкое безжизненное лицо Буфорда Райтера. Да, мою физиономию он здесь увидеть не ожидал. Он уже сказал, что думает про Райтера и его участие.

Прокурору необязательно появляться в моем доме, а если действительно приспичило лично на все поглазеть, так достаточно времени было, пока меня в больнице держали. Райтер потуже кутается в пальто, свет уличных фонарей отражается в стеклах его очков. С кивком он обращается ко мне:. Что бы там у него на языке ни крутилось, это было не для посторонних ушей. Часов в десять утра заявился. Затылок печет, голова невыносимо тяжелая. Голодной бестией внутри заворочалась злоба.

Марино так и сидит с горящей зажигалкой в вытянутой руке, а я решила принципиально воспользоваться прикуривателем. А можно полюбопытствовать, кто еще в мой дом наведывался? Как долго они там сидели и что брали в руки? Марино на пределе, вот-вот сорвется. Мы с ним сейчас как два спутника-зонда, готовых столкнуться, хотя именно этого и не нужно. Еще только войны с Марино недоставало. Легонько касаюсь сигаретой ярко-оранжевых завитков и полной грудью втягиваю в себя дым.

Крепкий чистый табак кружит голову. Несколько минут едем в напряженной тишине; ситуация так накалилась — искорки хватит, чтобы взорваться. Голос глухой, воспаленный мозг будто покрыт коростой, как заледенелые улицы, а по ребрам растекается волна тяжелой, гнетущей боли. Готовься, жареным еще только запахло, не рассчитывай, что в скором времени все прояснится.

Как минимум пару недель тебе маяться. Уж я-то насмотрелся, что бывает с людьми, которых приносят в жертву. Без посторонней помощи тут не обойтись. Будь ты хоть сто раз доктором, адвокатом, вождем индейского племени — кем угодно. Ему нужен повод; он ищет виноватого, на кого излить гнев. Я уже предвижу, какая буря надвигается. Горячей волной обдало, от злости кожу жжет. Быть жертвой и когда тебя пытаются сделать жертвой — разные вещи.

И я не собираюсь стать закуской для какого-нибудь маньяка. Я бы не изменилась, не стала хуже, а просто умерла. Чувствую, Марино вздрогнул во мраке на своей половине ревущей громадины. Он не понимает, что я имею в виду; наверное, никогда не поймет. Этот человек ведет себя так, будто я дала ему пощечину или пнула между ног. Вы же опасались, что он попытается меня достать.

Все, мол, в порядке. Я же попросил тебя сидеть и не высовываться. Мы напали на след, знали, что он где-то прячется, выжидает, а может, снова ищет, кого бы закусать до смерти. И что ты вытворяешь, доктор из правоохранительных органов? Кто-то стучится, а ты и рада! И это в полночь! Мы уже несколько дней знали, что убийца — моральный и физический урод Шандонне. Было известно, что он француз и что его семейка, авторитетная в преступных кругах, проживает в Париже.

А тот человек, за дверью, говорил совершенно чисто, безо всякого намека на акцент. У вас все в порядке? У него не было акцента. Мне и в голову прийти не могло, что он способен говорить без акцента. Я и не помышляла об этом. К тому же полицейские действительно только что заходили, когда сработала сигнализация. Ничего странного в том, что они решили вернуться и перепроверить, не было.

А я жестоко заблуждалась: Все случилось очень быстро. Я открыла дверь, свет на крыльце не горел, и среди стылой полуночной темноты в нос ударил грязный запах мокрого животного.

Вздрогнув, беззвучно хватанув ртом воздух, отпрянула от него, а автомобиль пошел юзом. Салон наполнила тяжелая тишина, как будто я погрузилась на сотню футов под воду. Я словно нырнула в небытие, и перед глазами стали всплывать ужасные картины, одна за другой. На сигарете нагорел такой длинный столбик пепла, что я даже не успела донести его до пепельницы. У Анны солидный дом в стиле греческого Возрождения.

Подсвеченная снизу громадина на берегу реки Джеймс будто упирается в небо. Особняк, как называют ее жилище соседи, украшен коринфскими колоннами и представляет собой местный пример архитектурной политики Томаса Джефферсона и Джорджа Вашингтона: Анна — сама представительница Древнего мира, истинная немка.

Кажется, она действительно родом из Германии. Хотя если подумать, то я не помню, чтобы подруга когда-нибудь упоминала о своей родине. На деревьях перемигиваются белые праздничные лампочки, в многочисленных окнах теплым светом горят свечи. Сразу вспоминается Рождество в Майами в конце пятидесятых, когда я еще была ребенком. В тех редких случаях ремиссии, когда лейкемия отца отступала, он с радостью катал нас по Корал-Гейблз, и мы, разинув рты, глазели на дома, которые он называл виллами — будто бы сама возможность показать нам такие места делала его причастным к красивой жизни.

Такие люди не могут быть бедными или больными; их не считают отребьем те, кто не любит итальянцев, или католиков, или иммигрантов по фамилии Скарпетта. О происхождении столь необычной фамилии мне известно немногое. Скарпетты жили в этой стране на протяжении двух поколений — во всяком случае, так утверждает моя мать, хотя я лично не знаю других Скарпеттов. Никогда их не видела. Мне рассказывали, что наши предки обитали в самой Вероне: Наверняка мне известно только то, что у меня есть сестра, Дороти.

Предположительно, ее скоропалительный и скоротечный брак с неким бразильцем, годящимся ей в отцы, привел к появлению на свет Люси. Предположительно потому, что когда речь заходит о Дороти, пожалуй, только анализ ДНК может убедительно показать, кто был с ней в постели на момент зачатия моей племянницы.

Четвертым мужем сестрицы был некий Фаринелли, тогда же Люси сменила фамилию в последний раз. Если не считать матери, то, насколько мне известно, я — последняя Скарпетта в нашем роду. Марино тормозит перед устрашающего вида железной решеткой, высовывает из окна ручищу и жмет на кнопку вызова внутренней связи. Жужжит электронный звонок, что-то громко щелкает, и медленно, подобно крыльям ворона, раскрываются черные ворота. Не знаю, почему Анна бросила родину и переехала в Виргинию, так и не выйдя замуж.

Я никогда не спрашивала, отчего она осела здесь, в скромном южном городке, когда могла заняться психиатрической практикой где угодно. С чего вдруг меня заинтересовали подробности ее личной жизни — непонятно. Мысли скачут, упорно отклоняясь от заданного курса. Осторожно выбираюсь из мариновского крупноразмерного пикапа и ступаю на гранитные плитки. У меня будто программное обеспечение в мозгу зашкалило: Я точно не знаю, сколько Анне лет — семьдесят с гаком явно будет.

Лично мне она никогда не рассказывала, где училась и что закончила — институт или медицинское училище. Мы много лет обсуждаем самые разнообразные вещи и делимся информацией, однако редко когда касаемся ахиллесовых пят и подробностей. Почему-то теперь мне особенно неприятно, что я так мало знаю о своей близкой подруге.

Превозмогая внезапно нахлынувший стыд, поднимаюсь по чисто выметенному крыльцу, ступенька за ступенькой, придерживаясь здоровой рукой за холодные железные перила. Хозяйка открывает входную дверь, и ее проницательное лицо смягчается. Его переполняют раздутая обходительность и радость жизни. Из кожи вон лезет, чтобы изобразить, как он популярен в обществе и как мало я для него значу.

Вкусненькое для меня состряпали? Она целует меня в щечки и, стараясь не потревожить больную руку, осторожно обнимает, хотя в касании ее пальцев чувствуются душа и сердечная теплота.

Марино опускает сумки на роскошный шелковый ковер в фойе, который залит хрустальным светом будто составленной из крошечных кристалликов льда люстры. Очень полезно для здоровья. Да уж, никто не подписался и не подпишется на моем гипсе. У хозяйки дома своеобразное, суховатое чувство юмора. Она может отпустить остроту без тени улыбки на лице, и если слушаешь ее не слишком внимательно или просто не восприимчив к тонкому юмору, даже не заметишь, что было смешно.

Анна заходит в гардеробную, вешает пальто. Моя нервозность быстро сходит на нет, вот только тоска костлявой рукой сжала сердце и в груди тесно. Марино все делает вид, будто не замечает моего присутствия. За несколько десятков лет, что она живет в Америке, ее жесткий немецкий акцент так и не смягчился.

Она по-прежнему произносит тяжелые штампованные фразы так, будто мозгу приходится преодолевать массу поворотов, прежде чем мысль дойдет до языка. Сокращения Анна использует редко, и мне всегда казалось, что она в душе предпочитает немецкий, а по-нашему изъясняется лишь в силу необходимости. Ночь входит в свои права, и за окном холодеет. Большие ботинки капитана хрустят по снежному насту. Марино стучит по порожку, отряхивая снег. Забирается в подрагивающий пикап, который ревет как внутренности огромного корабля, изрыгая выхлоп.

Ведь спиной чувствует мой взгляд — и все равно изображает, будто остается в неведении и его это нисколечко не волнует. Захлопнул дверь и приводит своего бегемота в движение. Огромные шины плюются снегом: Анна закрывает входную дверь, а я стою в проходе и молча смотрю перед собой, потерявшись в водовороте мыслей и чувств.

Для него злиться и грубить — нормальное состояние. Что-то не так сделала? Ну да, открыла ему. Никто не совершенен, но ведь обошлось же? Все живы-здоровы, так в чем проблема-то? Зачем на меня всех собак вешать? Она будто просвечивает меня насквозь, до самых косточек. Анна закрывает дверь на засов, включает сигнализацию и ведет меня на кухню. Пытаюсь вспомнить, когда я ела последний раз и какой теперь день недели.

Я ведь уже несколько раз об этом спрашивала. С тех пор как я чуть не погибла, прошло двадцать часов. Стол накрыт на двоих, на плите дымится большая кастрюля с супом.

Чувствую запах печеного хлеба. Неожиданно накатывает тошнота, и в то же время просыпается волчий аппетит.

Впрочем, несмотря на все это, рассудок регистрирует одну деталь: Поднимает крышку и помешивает суп длинной деревянной ложкой. Вытаскивает пробку из бутылки виски и разливает ее драгоценное розовое содержимое по граненым хрустальным стопочкам, заполненным кусочками льда. Понятия не имею, честно.

Временами, даже когда она совершенно спокойна, ее голос выражает нетерпение. И я тебе звонила, помнишь? Мы разговаривали про Люси. Анна усаживается на стул прямо передо мной, кладет локти на стол и, склонившись вперед, внимательно слушает. На удивление подтянутая женщина, высокая и крепкая, этакая Лени Рифеншталь, которую не страшат годы.

Синий спортивный костюм подчеркивает потрясающие васильковые глаза, серебристые волосы зачесаны назад в аккуратный конский хвост, затянутый черной вельветовой лентой.

Наверняка не скажу, делала ли она подтяжку лица и вообще прибегала ли к помощи пластической хирургии, хотя подозреваю, что современная медицина имеет некоторое отношение к ее внешности.

Анна легко сойдет за пятидесятилетнюю женщину. Облава прошла хуже не бывает. Люси убила двух членов международной группы, занимавшейся контрабандой оружия, которая, как мы теперь уверены, связана с криминальным семейством Шандонне.

А также она непредумышленно ранила Джо, руководительницу отдела по контролю за оборотом наркотиков. Группа, составленная из нескольких правоохранительных структур, которые занимаются расследованием особо тяжких преступлений.

Позже выяснилось, что пуля была выпущена из пистолета Люси. Сказать по правде, что там у них, я теперь не знаю. И думаю, до конца праздников пробудет в городе. Опускаю взгляд, смотрю в суп. Мы о Джанет уже давно не разговаривали. Мне Джанет сильно не хватает, я до сих пор считаю, что она очень по-взрослому влияла на мою племянницу. И если уж быть до конца откровенной, я Джо недолюбливаю.

Не знаю отчего — скорее всего просто потому, что она не Джанет. Она — девчушка из наших мест, хотя с Люси и познакомилась довольно далеко отсюда. Встретились в Майами по работе. Думаю, Джо поживет у родителей, в Ричмонде, пока не поправится. Не спрашивай меня, как там все обстоит. Родители у нее христиане-фундаменталисты и не слишком одобряют образ жизни дочурки. У нее прямо рок какой-то — стрелять в людей. Спасибо хоть опять грех на душу не взяла.

Если, конечно, верить всему, что вещают с голубого экрана. Не знаю, что там они заливают. Сколько раз в своей жизни пыталась бросить Девочка даже оружие на него навела, просто ты ее остановила.

Описываю ей подробно, что тогда произошло. Люси заехала в Виргинский мединститут, чтобы забрать из тамошней больницы Джо. После полуночи они решили заскочить ко мне.

Подъезжают к дому и видят во дворе нас с Шандонне. Сейчас припоминаю, Люси показалась тогда совсем неузнаваемой. Передо мной стоял чужой, жестокий человек: Племянница вопит, проклинает гаденыша, а я все пытаюсь до нее докричаться: Я поняла, что он просит помочь.

До меня доходил смысл. На самом-то деле ты не собиралась спасать его жизнь, ты просто пеклась о Люси. Киваю, отведя взгляд, прокручиваю в уме пережитое. Люси, ты же не хочешь этого делать. Шандонне катался и корчился в снегу, издавая кошмарные завывания раненого животного, а Люси стояла перед ним в боевой стойке, сжимая в трясущихся руках нацеленный ему в голову пистолет. И тут вокруг нас стали собираться копы. Агенты АТФ и полицейские в темных полевых комбинезонах, с винтовками и пистолетами в руках, наводнили мой дворик.

Никто из них не знал, что делать, а я все умоляла племянницу остановиться и не доводить дело до хладнокровного убийства. Даже не ради самообороны? Она же прекрасно знала о том, что здесь случилось, какая участь постигла Ким Льонг и Диану Брэй. Ясно было, зачем он притащился к моему дому. Что бы ты чувствовала на месте Люси? Думаю, такое никто себе представить не в силах, пока это фактически не произойдет. Знаю только, что если бы я подъехала к дому и увидела во дворе Люси, которую он пытался бы убить, то Ослепший и беспомощный, испытывающий страшные муки Я тогда лежала в снегу, в темноте, напуганная до смерти, со сломанной рукой Но только ты прекрасно соображала, когда уговаривала Люси.

До краев наливает в большие глиняные миски дымящегося ароматного супа. Ставит их на стол, предоставив мне время на обдумывание последней фразы. Экстренно роюсь в памяти, припоминая, что же я успела рассказать подруге из своего прошлого. У нас овощной суп с курицей, чувствуется лавровый лист и херес. Кажется, я не смогу съесть ни ложки. Анна надевает специальные рукавицы и вытаскивает из печки противень с дрожжевыми пышечками. Подает горячий хлеб на пирожковых тарелках, с маслом и медом.

Будто каким-то образом ты способна все исправить, повернуть вспять. Только вот ты вместо этого повторяешь ту же ошибку. Я сталкиваюсь с этим каждый день.

Ты научилась не чувствовать. Тебя это тяготило, и ты закрылась. Человек, отрицающий прошлое, обречен повторять его снова и снова. И ты тому живое доказательство. После той, первой утраты ты переживаешь одну потерю за другой. По иронии судьбы ты даже выбрала связанную со смертью профессию; доктор, который говорит с мертвыми, прислуживает у смертного одра. В прошлом году убили Бентона. Теперь Люси попала в перестрелку, и ты ее чуть не потеряла.

И вот, наконец, ты сама. В твой дом пришел этот ужасный человек, и мы едва тебя не лишились. Гибель Бентона до сих пор причиняет мне невыносимые мучения.

Боюсь, эта рана так никогда и не заживет до конца и постоянно придется избегать эха пустых комнат в доме моей души и отчаяния в сердце.

Я в который раз негодую, вспоминая, как полицейские не задумываясь трогали вещи, принадлежавшие Бентону, топали грязными башмаками по тончайшему коврику в столовой, который возлюбленный подарил мне как-то на Рождество. Я отвечаю, что моя жизнь — вовсе не черная дыра. Спорить, что у меня не тот случай, даже не пытаюсь. Не знаю, какой надо страдать непрошибаемой тупостью, чтобы этого не заметить. Впрочем, в одном я непоколебима. Если я, конечно, правильно тебя поняла. Она чуть не превратилась в то, против чего сама же борется.

Осторожнее выбирай врага, ибо мы превращаемся во врагов своих. Я по-прежнему избегаю произносить имя вслух, дабы не облекать его владельца некой властью надо мной. Не хочу признавать его существование.

Пошел в библиотеку и прочел твой адрес. Это безобразное создание, столь сильно изуродованное природой, что редко выползает на свет среди бела дня. Эта врожденная аномалия с собачьей мордой, у которой свободного места на теле не найдешь — все волосами поросло, длинным зародышевым пушком безо всякого пигмента. Он наведался в публичную библиотеку? Почему я для всех крайняя? Помню, как под моими пальцами в латексных перчатках хрустели размозженные кости ее лица.

Помню одуряющий приторный запах спекшейся крови в душной застойной подсобке, куда Шандонне оттащил умирающую, чтобы удовлетворить свою безумную похоть, кусая, избивая и пачкаясь кровью. Вот я вижу Диану Брэй, ее поруганную горделивую красоту, жестоко выставленную на всеобщее обозрение на голом матрасе в ее собственной спальне. К тому времени, когда убийца с ней закончил, она стала практически неузнаваема.

Складывается впечатление, что он питал к ней более жгучую ненависть, чем к Ким Льонг. Куда более жгучую, чем к тем женщинам, которых, как мы полагаем, он убил в Париже до отбытия в Ричмонд. Вероятно, Шандонне почувствовал в Брэй нечто близкое, и его ненависть к себе достигла апогея. Диана Брэй была существом хитрым и хладнокровным. Жестокая женщина с легкостью пользовалась своим положением в собственных интересах, власть была для нее как воздух.

Заявление подруги прервало мои мысленные рассуждения. Я задумалась, не решаясь ответить сразу. Говорила ли я когда-нибудь, что кого-то ненавижу или, хуже того, повинна в таком грехе? Ненавидеть себе подобного — грех. Ненависть — преступление духа, ведущее к преступлению плоти.

Заверяю Анну, что я не испытывала к Диане Брэй ненависти, несмотря на то что она готова была жизнь положить, лишь бы меня растоптать и уничтожить.

Несмотря на то что она чуть не добилась моего увольнения. Брэй страдала патологической завистью и амбициозностью. Но нет, я не испытывала к ней ненависти. Диана Брэй была нехорошим человеком, злодейкой, однако даже она не заслужила такой жестокой расправы. И разумеется, сама Диана на такое не напрашивалась. Ведь Брэй действовала как одержимая. Влезала в твою жизнь, когда ты была наиболее уязвима. Нападала, унижала, рвала в клочья — она подавляла тебя, испытывая от этого огромное возбуждение, возможно, даже сексуальное.

Ты сама все время твердишь: Ты почти попрощалась с жизнью, когда умер Бентон. Брэй возглавляла полицейское управление Ричмонда, дурача всех, кто занимал важные посты. В очень короткий срок ее имя стало греметь по всей Виргинии, и именно этот нарциссизм, неутолимая жажда власти и признания, судя по всему, сыграли с ней злую шутку.

Шандонне положил на нее глаз. Наверное, сначала он ее выследил. Но это очень узкая мудрость, антисоциальная. Мудрость человека, который ничего ни от кого не ждет. И мудрость, и достоинство, но мудрость отрицательная, не такая, какая может день за днем держать тебя в колее. Жизнь почти все время пыталась стереть ее в порошок. Отсюда все, что она усвоила. В тот момент, когда мужчина начинает говорить с тобой про секс, он сообщает тебе нечто о вас обоих.

У громадного большинства такого не происходит, и это, наверно, к лучшему, хотя, если вы не можете выйти на некий уровень откровенности и делаете вид, что никакого секса у вас и в мыслях никогда нет, мужская дружба неполноценна. Девять мужчин из десяти за всю жизнь не обретают такого друга. Вряд ли такая откровенность для него обычна, думал я, но поскольку он приходил ко мне еще в то, наихудшее время, полный ненависти, которая у меня на глазах отравляла его месяц за месяцем, теперь он чувствует себя со мной так же свободно, как бывший тяжелобольной с человеком, всю болезнь просидевшим у его постели.

Это не похвальба, а бесконечное облегчение от возможности поделиться с кем-то вестью о своем втором рождении — ни больше ни меньше. Не обращали внимания на худую блондинку, которая иногда там убирает? В Афина-колледже она штатная уборщица. Где я деканствовал — там она моет полы. У нее нет ровно ничего. Фауни Фарли, так ее зовут. У Фауни совсем ничего нет. Он так ее бил, что однажды кончилось комой.

Они хозяйствовали на молочной ферме. Дело он вел скверно, и они разорились. В спальне работал обогреватель, опрокинулся, начался пожар, и оба ребенка задохнулись. Однажды она мне сказала: Трагедия на ферме так ее иссушила, что ей даже плакать нечем. А начинала жизнь в богатой, привилегированной семье, в большом старом доме к югу от Бостона.

В каждой из пяти спален по камину, антикварные вещи, фамильный фарфор — все старое и первосортное, включая саму семью. Когда хочет, она на удивление хорошо говорит. Но она с такой высокой ступени скатилась на такую низкую, что ее речь — настоящая сборная солянка.

Фауни лишилась доли, на которую у нее были все права. Ее беды — демократия в действии. Когда ей было пять, родители развелись. Богатый отец поймал красивую мать на неверности. Мать любила деньги, опять вышла замуж, и опять за богатого, и отчим не давал Фауни проходу. Начал приставать с первого же дня.

Белокурая девочка-ангел — лапал ее, залезал ей в трусы. Ну а когда попробовал ей вставить, она сбежала. Ей было тогда четырнадцать. Фауни к психиатру водили. Она ему рассказала, как было дело, но после десяти сеансов врач тоже встал на сторону отчима. Мать потом крутила с доктором роман. Вот и вся история, как я ее услышал от Фауни. Вот что ее вытолкнуло в суровую самостоятельную жизнь. Прочь из дому, прочь из школы, махнула на Юг, там работала, потом обратно сюда, перебивалась всякой работой и в двадцать лет вышла за этого фермера, старше ее, с молочным хозяйством, вьетнамского ветерана.

Решила, что они будут трудиться, растить детей, вместе поднимать ферму, и так у нее наладится стабильная, обычная жизнь, а если муженек маленько туповат — ничего, с этим можно мириться.

Даже и лучше, что туповат. Пусть из двоих она будет с мозгами — так Фауни решила. Подумала, это даст ей преимущество. Ничего хорошего из брака не вышло. И бил ее регулярно. Вы знаете, что она называет высшей точкой этого брака?

Однажды вечером они после дойки стояли в коровнике и в очередной раз ругались. Корова рядом с ней обильно опросталась, и Фауни зачерпнула хорошую горсть и влепила Лестеру в лицо. Он ей ответил тем же, и тут началось. Под конец они были заляпаны с ног до головы и дико хохотали, а потом, помывшись в коровнике из шланга, пошли в дом трахаться.

Но это уже было лишнее. Едва ли сотая часть того удовольствия, что они получили от перестрелки. С Лестером секс вообще не был удовольствием — Фауни говорит, он не знал, как это делается. Когда она говорит мне, что я идеальный мужчина, я отвечаю, что после него нетрудно таким показаться. Во всяком случае я этого пока не вижу. Если это есть — а почему не быть? И для человека, которому постоянно не везло, удивительно мало жалости к себе — или просто мне не хочет показывать.

Но что до житейской проницательности — нет. Иной раз, правда, ее высказывания звучат очень неглупо. Когда я ей однажды сказал, что она мудра не по возрасту, она ответила: Конечно, она сметливей этого Лестера, но проницательна? Есть в ней что-то такое, вечно четырнадцатилетнее и очень далекое от проницательности. У нее была связь с начальником, со Смоки Холленбеком, который взял ее на работу.

А его в свое время взял я — заведовать хозяйством колледжа. Раньше он был местной футбольной звездой. Я знал его еще студентом, в семидесятые. Теперь он по хозяйственной части. Он нанял Фауни уборщицей, и она сразу, когда он только ее нанимал, поняла, что у него на уме. Что Смоки положил на нее глаз. Ему тесно в нудном браке, но злости она из-за этого у него не вызывает, он не смотрит на нее с раздражением — мол, чего не угомонилась, чего тут шастаешь и блядуешь?

Буржуазным высокомерием Смоки не страдает. Да, он делает правильные вещи, и делает их отлично: Но у него есть один дар: Поговоришь с ним — не подумаешь. Кажется, что вписался в легенду о себе на двести процентов.

Можно было ожидать, что он подумает: Но он так не думает. В отличие от всех остальных в Афине, не настолько он, оказывается, верит в легенду о Смоки, чтобы не допустить мысли: Или не быть способным к действию. Он таки драл ее, Натан. Клал в одну постель ее и другую из персонала и драл обеих. Потом еще добавилась одна, свежеразведенная, новенькая в городе, агентша по недвижимости. Туда же, в цирк Смоки, в его тайный балаган с тремя аренами. А еще через полгода он дал Фауни отставку — вывел, так сказать, из обращения.

Я ничего про это не знал, пока она мне не сказала. А сказала только потому, что однажды ночью в постели глаза у нее поехали и она назвала меня его именем. То, что она побывала в этом зверинце, показало мне, с какой дамой я имею дело. Стало допингом, потому что я понял: Когда я спросил ее, как Смоки приманивает эти орды, она ответила: Я попросил объяснить, и она объяснила: Вот так же, и наоборот.

Постель — единственное место, где Фауни становится проницательной, Натан. Первое тут — инстинктивная телесная проницательность, второе — дерзкое нарушение норм. В постели Фауни вся внимание, у нее зрячая плоть, которая видит все абсолютно. В постели она сильное, собранное, цельное существо, чье главное наслаждение — в переходе границ. В постели она — сложное, глубокое явление. Может, из-за тех давних домогательств. Когда мы спускаемся на кухню, когда я жарю яичницу и мы вместе едим, она сущий ребенок.

Может быть, опять-таки из-за домогательств. Со мной сидит рассеянная, вечно отвлекающаяся девчонка с пустыми глазами. В другое время такого не бывает, но за едой всякий раз одно: Все дочернее начало, какое в ней осталось, вот оно, тут как тут. Не в состоянии прямо сидеть на стуле, не в состоянии связать двух фраз. Вся беспечность по части секса и трагедии улетучивается, и мне хочется ей сказать: Нет, не говорю — предпочитаю беречь интенсивность того, что есть.

Я думаю про бидон у нее под кроватью, где собран пепел, с которым она не знает что делать, и мне хочется ей сказать: Если не хочешь в землю, пойди к реке, встань на мосту и рассыпь. Пусть себе летит, пусть развеется. Я пойду с тобой. Но я ей не отец, и она мне не дочь — эту роль я не играю и не хочу играть.

И роль профессора тоже — ни с ней, ни с другими. Учить людей, исправлять их ошибки, наставлять их, просвещать, экзаменовать я как пенсионер больше не обязан. Я старик семидесяти одного года, который завел любовницу тридцати четырех лет, и в штате Массачусетс это лишает меня права кого-либо просвещать. Я принимаю виагру, Натан. Вот она кто, моя Belle Dame sans merci. Виагре я обязан всеми нынешними бурными и счастливыми переменами.

Без нее ничего этого не было бы. Без нее я смотрел бы на мир так, как положено в моем возрасте, и имел бы совсем другие цели. Без виагры я был бы солидным пожилым джентльменом, свободным от вожделений и ведущим себя корректно.

Я не совершал бы сумасбродных поступков. Не делал бы ничего неподобающего, безрассудного, необдуманного и потенциально губительного для всех действующих лиц, включая себя. Без виагры я мог бы под старость окидывать все широким отвлеченным взглядом умудренного опытом, с почетом ушедшего на пенсию ученого и педагога, который давным-давно отказался от чувственных радостей.

Вместо того чтобы все время испытывать сексуальный аффект, я мог бы изрекать глубокие философские истины и оказывать укрепляющее нравственное влияние на молодежь. Благодаря виагре я наконец понял любовные метаморфозы Зевса. Надо было по-другому ее назвать. Не виагрой, а Зевсом. Изумляется ли он сам тому, сколько всего передо мной вываливает?

Но слишком полон этим, чтобы перестать. Тот же самый импульс, что заставил его танцевать со мной. Да, подумал я, он нашел новое дерзкое средство против унижения. Но им движет даже нечто большее. Желание выпустить зверя, высвободить энергию — хоть на два часа, хоть на час, но вернуться в естественное состояние. Он много лет был женат. У него родились дети. Он был деканом колледжа. Сорок лет делал то, что следовало делать.

Он был занят, и естественное существо, зверь, сидело в клетке. Быть деканом, отцом, мужем, ученым, педагогом, читать книги, читать лекции, проверять работы, ставить оценки — ничего этого больше не нужно. Конечно, в семьдесят один ты уже не тот неотразимый похотливый зверь, каким был в двадцать шесть.

Но есть остаток былого зверя, остаток естественного существа, и Коулмен теперь соприкоснулся с этим остатком. И в результате он счастлив, благодарен за возможность такого соприкосновения. Он более чем счастлив — он в упоении и оттого уже привязан к ней, прочно привязан. Семейное начало тут ни при чем — биология уже мало что для него значит. Не семья, не ответственность, не долг, не деньги, не общность мировоззрения или взгляда на литературу, не долгие разговоры на великие темы.

Нет, его привязывает к ней упоение. Завтра у него обнаружится рак — и привет. Почему он со мной делится? Да потому, что если хочешь отдаться этому совершенно свободно, кто-то должен знать. Он готов отдаться до конца, потому что на кону ничего нет. Потому что все равно никакого будущего. Потому что ему семьдесят один, а ей тридцать четыре. Для него тридцать семь лет разницы — колоссальная освобождающая сила. Старику — в последний раз сексуальный фарт. Что еще может так расшевелить человека?

Что на самом деле у нее на уме? Новое возбуждающее переживание — быть с человеком, который годится тебе даже не в отцы, а в деды? Всякие бывают типы — почему не быть и такому? Есть же в Вашингтоне федеральный орган, который ведает стариками.

Вот оттуда она и пришла к вам, Коулмен. Но во флоте у меня был дружок, Фарриелло, и некрасивые были как раз его специальностью. На базе в Норфолке, когда нас отпускали на танцы в церковь или военный клуб, Фарриелло всегда высматривал себе самую уродливую. Когда я стал над ним смеяться, он сказал мне, что я очень многое теряю, когда выбираю принцесс. Дурнушки низкого о себе мнения. Они не принцессы и поэтому сделают для тебя все, что ты захочешь.

Большинство мужчин, сказал он, по глупости этого не понимает. Им невдомек, что, если только найти к ней ключик, она окажется самой необыкновенной. Ключик не всегда легко найти. Но если удастся… Если удастся ее открыть, ты просто не знаешь, с чего начать, так она трепещет и вибрирует. И все потому, что некрасивая. Потому что ее никогда не выбирают. Потому что она сидит в углу, когда другие танцуют.

Быть стариком примерно это и означает. Сидеть на танцах в углу. Дурацкая книга, говорил я вам, что Фауни не умеет читать? Я это обнаружил, когда мы однажды поехали в Вермонт обедать в ресторан. Не могла прочесть меню. У нее есть такая манера — когда хочет изобразить полное презрение, сперва еле заметно скривит верхнюю губу, а потом выскажется. С таким вот полным презрением она бросила официантке: Я спросил, как такое могло случиться, но она только усмехнулась: В Афине добросердечные либералы уговаривают ее поступить на курсы, но она в гробу это видала.

Ночью она мне сказала: Делай со мной все, что тебе нравится, но только этого дерьма не надо. От того, что ушами слышу, уже тошно. Когда возвращались из Вермонта, всю дорогу и я молчал, и она.

Только дома раскрыла рот: Ты меня бросишь, потому что согласен драть только достойную, грамотную, у которой все как положено. Ты мне собираешься сказать: Значит, мы друг друга понимаем. Мы уже оба к этому времени хохотали.

Фауни смеется как барменша, у которой под стойкой на всякий случай припасена бейсбольная бита, и этим-то смехом она смеялась тогда — хрипловатым таким, бывалым, грубым, свободным смехом женщины с прошлым — и уже расстегивала мне брюки. Но она верно догадалась, что, пока мы ехали, я хотел ее бросить. Она прочла мои мысли. Но я так не поступлю. Я не собираюсь применять к ней мою чудесную добродетель. И к себе тоже. Хотя я понимаю, что даром такие вещи не даются. Страховки тут не купишь.

Тебя что-то возвращает к жизни, а потом оно же тебя и убьет. Я знаю, что для всякой возможной ошибки секс служит катализатором. Но сейчас это меня не волнует. Утром просыпаюсь — на полу полотенце, на тумбочке вазелин. Почему все это здесь? Потому что я снова жив. Потому что вокруг меня опять торнадо. Потому что так оно и бывает, когда ты есть. Я не намерен ее бросать, Натан. Я начал называть ее Волюптас. Несколько лет назад мне по онкологическим показаниям удалили простату. Операция, хоть и прошла успешно, имела кое-какие неприятные последствия, почти неизбежные из-за повреждений нервной ткани и образования внутренних рубцов.

В общем, я стал страдать недержанием мочи и поэтому, вернувшись в тот вечер домой от Коулмена, первым делом вынул абсорбирующую прокладку, которая днем и ночью лежит у меня в паху под трусами.

Было жарко, и, поскольку речь не шла о посещении общественного места или многолюдного сборища, я, отправляясь к Коулмену, решил надеть не полиэтиленовые трусы, а обычные хлопчатобумажные, и в результате моча просочилась на мои брюки защитного цвета.

Дома я увидел спереди влажное пятно и почувствовал запашок. Прокладки обрабатываются дезодорантом, и все же в данном случае запах был. Рассказ Коулмена так меня увлек, что я в какой-то момент забылся. Я сидел у него, пил пиво, танцевал с ним, слушал его, отмечал трезвость предвидения и четкость, с какой он мыслил, стремясь сохранить устойчивость после крутого поворота в своей жизни; я не вышел, как время от времени должен, в уборную провериться, и в результате со мной случилось то, что теперь иногда случается.

Нет, неприятности подобного рода уже не обескураживают меня так, как в первые месяцы после операции, когда я экспериментировал с разными способами решения этой проблемы и когда, конечно, еще давала себя знать привычка к свободному, сухому и лишенному запаха существованию — к жизни взрослого человека, контролирующего функции своего организма, человека, который шестьдесят с чем-то лет мог заниматься повседневными делами, не беспокоясь о состоянии своего белья.

Тем не менее, когда возникает нечто выходящее за рамки обычных моих теперешних неудобств, я хоть и недолго, но страдаю, и меня по-прежнему порой приводит в отчаяние мысль, что я до конца дней буду по части мочеиспускания беспомощен как младенец. Операция, кроме того, сделала меня импотентом. В таком состоянии виагра бесполезна — впрочем, даже если бы дело обстояло иначе, не думаю, что я бы ее принимал.

Я уже около полутора лет жил и писал в двухкомнатной лачуге среди. В результате я сумел несколько смягчить послеоперационный шок от сознания неизлечимой импотенции, напоминая себе, что хирургическое вмешательство всего-навсего заставит меня держаться линии, которую я и так добровольно избрал.

Операция лишь подкрепила то решение, что я принял сам под воздействием опыта целой жизни, опыта осложнений и тягот — причем в то время, когда моя потенция была полноценной, сильной и неугомонной, когда маниакальная мужская потребность делать это опять, и опять, и опять не была еще обуздана физиологическими трудностями. Но когда Коулмен рассказал мне про себя и свою Волюптас, все иллюзорные представления о покое, обретаемом благодаря философскому самоограничению, улетучились и я совершенно потерял равновесие.

Долгие часы лежал я без сна в полной власти своих фантазий — лежал, гипнотически завороженный той парой, сопоставляя ее пыл со своим упадком. И мой танец — танец безвредного евнуха с этим все еще полным жизни, горячим самцом — казался мне теперь жалкой, уродливой самопародией. Как же не имеет, если это часть любой жизни? Пятнающий фактор секса, спасительная порча, которая препятствует идеализации вида и заставляет нас вечно помнить, из какого мы вещества.

Обличающее письмо из двенадцати слов, заполнивших весь лист сверху донизу:. И адрес на конверте, и само письмо были написаны красной шариковой ручкой. Несмотря на нью-йоркский штемпель, Коулмен узнал руку мгновенно. Это был почерк заведующей кафедрой, молодой француженки, которая стала начальницей Коулмена, когда он, уйдя с поста декана, вернулся к преподаванию, и которая позже была среди самых ярых его обвинителей в расизме, якобы проявленном в отношении двух черных студенток.

Надписывая конверт, француженка даже не сочла нужным отказаться от лезущих в глаза европейских семерок в адресе и почтовом индексе Коулмена. Причиной этой расхлябанности, этого странного для анонимщика нежелания скрыть приметы своей личности могло быть, скажем, крайнее волнение, которое иной раз толкает человека на необдуманный поступок; письмо, однако же, не было второпях отправлено с местной почты, а, судя по штемпелю, вначале проехало примерно сто сорок миль на юг и лишь потом попало в почтовый ящик.

Может быть, она посчитала, что в ее почерке нет ничего настолько особенного и характерного, чтобы он запомнил его с той поры, когда работал деканом; может быть, она забыла или не знала, что по запросу Коулмена специально созданный преподавательский комитет передал ему, наряду с фотокопиями других материалов по его делу, фотокопии ее отчетов о двух своих собеседованиях с Трейси Каммингз и ее итогового отчета.

Или, возможно, она как раз хотела дать ему понять, кто именно знает о его секрете: Ее в жизни не раз и не два лупили, причем отнюдь не только он: Например, когда ей было семнадцать и она работала подавальщицей во флоридской забегаловке, тогдашний дружок не только избил ее и разгромил ее жилье, но и спер у нее вибратор.

Причиной каждый раз бывала ревность. За последний год перед разводом Лестер Фарли дважды избил ее так, что приходилось ехать в больницу, и он по-прежнему жил где-то в ближних холмах, работал после банкротства в дорожной бригаде городка, и поскольку у нее не было сомнений, что он как был чокнутым, так и остался, она говорила Коулмену, что, узнай он про эти дела, она боялась бы за Коулмена не меньше, чем за себя.

Она подозревала, что Смоки потому так внезапно ее бросил, что между ним и Лесом Фарли что-то произошло — что Лес, периодически принимавшийся шпионить за бывшей женой, каким-то образом пронюхал насчет ее связи с начальником, пронюхал несмотря на то, что места свиданий Холленбек выбирал крайне тщательно, устраивая их в дальних закоулках старых зданий, в комнатах, о самом существовании которых никто, кроме заведующего хозяйством колледжа, и знать-то не знал, не говоря уже о том, чтобы иметь туда доступ.

Выбирая подружек из своего персонала и встречаясь с ними прямо в кампусе, Смоки, казалось, вел себя опрометчиво, но во всем остальном, что касалось его забав, он был не менее аккуратен, чем в своей работе в колледже.

С такой же профессиональной сноровкой, с какой он за считанные часы обеспечивал расчистку дорог кампуса после снегопада, Смоки умел, если нужно, одним махом избавиться от той или иной из своих наложниц.

Предвидел что-то в подобном роде. Дело даже не в том, что она моет сортиры в колледже, где я был деканом. Мне семьдесят один, ей тридцать четыре. Одного этого достаточно, чтобы затаиться, и когда она мне сказала, что это не их собачье дело, я подумал: Разыграть все это как тайный адюльтер? Отлично, за мной дело не станет. Потому-то я и повез ее обедать в Вермонт. Потому-то, если мы случайно встречаемся на почте, мы даже не здороваемся.

Все прочее просто исключено. Может быть, нас увидел сам Фарли. О господи, Натан, я почти пятьдесят лет не ходил ни на какие свидания — я подумал, ресторан… Какой же я идиот. Нет, нет — просто вам тесно стало, захотелось на простор. Что касается Дельфины Ру — не могу сказать, что понимаю, почему ее так страстно занимает, с кем вы спите в ваши пенсионные годы, но поскольку мы знаем, что есть люди, которые не переносят никаких нарушений условностей, будем считать, что она из их числа.

Вы свободный и независимый человек. Свободный и независимый старый человек. Вы массу всего потеряли, уйдя с работы, но, может, кое-что и приобрели?

Вам не надо больше никого просвещать — вы сами сказали. И это не проверка на способность пренебрегать социальными запретами. Вы почти всю жизнь провели внутри преподавательского сообщества, а теперь оказались не у дел, и, если я верно вас чувствую, это совершенно не свойственное вам состояние.

Возможно, вы никогда не хотели, чтобы у вас появилась такая Фауни. Возможно, даже считаете, что не должны были этого хотеть. Но и в самых мощных укреплениях бывают лазейки, куда проникает то, чего мы меньше всего ждем.

В семьдесят один у вас Фауни, в году у вас виагра; вернулось то, о чем вы и думать забыли. Ни с того ни с сего — последний большой полет Коулмена Силка.

Можно предположить — действительно последний. Да, обстоятельства жизни Фауни Фарли невероятно контрастируют с вашими. Да, они не соответствуют благопристойным понятиям о том, с кем может делить постель человек вашего возраста и положения — если вообще с кем-нибудь может. Инсульт Айрис им соответствует? Выбросьте идиотское письмо из головы. С какой стати оно должно вас смущать? Может ли человек, способный к рациональному мышлению, послать анонимку? У Бальзака — разве там не масса анонимных писем?

В мифологии ведь на каждом шагу великаны, чудовища и гидры. Квалифицируя вас как чудовище, она квалифицирует себя как героиню. В вашем лице она убивает гадину. Мстит за слабых, которых вы пожрали. Она переносит все в мифологическую сферу.

По снисходительной улыбке Коулмена я понял, что мало чего достигну, шутливо или всерьез интерпретируя анонимное обвинение в гомеровском ключе. Для мифотворчества у нее воображения не хватает. Нет, ее стихия — жуткие байки, которые сочиняют крестьяне для объяснения своих бед. Про порчу, про дурной глаз. Я не иначе как околдовал Фауни.

Стихия Дельфины — сказки про ведьм и колдунов. Разговор теперь доставлял удовольствие нам обоим, и я видел, что, говоря о его праве на наслаждение, стремясь тем самым его успокоить, я усилил его симпатию ко мне — и обнаружил свою симпатию к нему. Я пустился в излияния и понимал это. Я удивил самого себя желанием сказать человеку хорошее, чувствовал, что говорю лишнее, что захожу в объяснениях слишком далеко, чувствовал себя сверхвовлеченным и перевозбужденным, как в детстве, когда тебе кажется, что в новом мальчике на улице ты нашел единственного друга, и ты ведешь себя совершенно не так, как обычно, открываешься куда больше, чем тебе самому хочется.

Его трудности занимали меня, и не просто как материал для умственных упражнений. Они что-то для меня значили — значили вопреки моему решению в то время, какое осталось мне самому, уделять внимание только каждодневным требованиям работы, избегать всего, кроме серьезного труда, не искать приключений вне его и не печься даже о своей собственной жизни, не говоря уже о чьей-то еще.

Я осознал это не без огорчения. Уход из мира, воздержание от всего, что может отвлечь, добровольный отказ от любых профессиональных амбиций, коллективных иллюзий, культурных отрав и соблазнительных близостей, строгое затворничество по примеру религиозных отшельников в пещерах, кельях или лесных хижинах — все это, как видно, требует более твердого материала, чем тот, из которого я изготовлен.

Я продержался всего пять лет — пять лет одинокого чтения и писания в симпатичной двухкомнатной хижине на склоне холма Мадамаска-Маунтин. За домом — маленький пруд, перед ним — грунтовая дорога, дальше кустарник, дальше десять акров болота, где вечер за вечером отдыхают перелетные канадские казарки и все лето одиноко рыбачит терпеливая голубая цапля.

Думать об окрестном безмолвии как о выбранном тобой источнике силы, как о единственном, что тебе близко. Укрепляться за счет Готорна и ему подобных, черпать мудрость у великолепных покойников. Восторга даже, если хотите. Я больше не испытывал пагубной тяги к чему-то еще, и последним, думалось мне, что я мог бы снова терпеть, было постоянное общество кого-то еще.

Музыка после обеда — это не избавление от тишины, а более полное ее осуществление. Час-другой вечернего слушания музыки не лишает меня безмолвия, а, наоборот, заставляет его сбыться до конца. Летом, проснувшись утром, я первым делом полчаса плавал в пруду, а в другие времена года, пока снег не делал прогулки невозможными, я после утренней работы за письменным столом почти каждый день часа два ходил по холмам.

Рак, который стоил мне простаты, не давал рецидивов. Шестидесятипятилетний, в форме, относительно здоровый, упорно работающий — я знал, что я и где я. Что прошло — прошло. Ни о каких послаблениях, ни о каком отказе от ограничений и речи не может быть.

И все же — тоску по чему? По тому, к чему я повернулся спиной. По вовлеченности в жизнь. Вот как я подружился с Коулменом и вот как покинул цитадель уединенного бытия в глуши, где держал оборону от раковых набегов. Заставив меня танцевать, Коулмен Силк заставил меня жить. До меня что-то в этом роде он сотворил с Афина-колледжем — поистине этот человек был мастером перемен. Танец, который ознаменовал начало нашей дружбы, сделал, кроме того, его беду моей темой.

Его беду и его маскировку. Необходимость представить должным образом его секрет стала моей задачей. Вот как я утратил способность оставаться вне сумятицы и напряжения, от которых бежал.

Я всего-навсего нашел друга — и пробил брешь, куда хлынуло все мировое зло. В тот же день Коулмен повез меня познакомиться с Фауни на маленькую молочную ферму в шести милях от его дома, где в обмен на бесплатное проживание она доила коров. Это единственное в своем роде предприятие имело очень мало общего с большими молочными фермами — ничего обезличенного, ничего фабричного, на нынешний взгляд и не молочная ферма даже, а что-то совсем другое.

Коров, чистокровных джерсеек, было всего одиннадцать, и у каждой не бирка с номером в ухе, а полноценная старомодная кличка. Их молоко не смешивалось с молоком никакого огромного стада, где животных пичкают всяческой химией; не выхолощенное пастеризацией и гомогенизацией, оно сохраняло легкий привкус и даже запах того, чем коровы из года в год питались, растительного корма, получаемого без гербицидов, пестицидов и химических удобрений, и, поскольку было богаче питательными веществами, чем обычное гомогенизированное молоко, его охотно покупали те местные жители, Что отдавали предпочтение натуральным продуктам.

Пишут подобные вещи люди взрослые и во многих иных отношениях вменяемые; избавленные здесь от того, что их не устраивало в Нью-Йорке, Хартфорде или Бостоне, они не прочь провести за письменным столом несколько приятных минут, воображая себя семилетними детьми.

Хотя Коулмен потреблял в день вряд ли больше молока, чем те полчашки, которыми он утром заливал злаковые хлопья, он договорился с хозяйками на пресловутые три галлона в неделю. Это давало ему повод являться на ферму, где он забирал свеженадоенное молоко. Свернув с шоссе на грунтовую дорогу с тракторными колеями, он подъезжал к коровнику, входил в него и вынимал свое молоко из холодильника.

Дело было, конечно, не в скидке, которую получали трехгаллоновые клиенты, а в том, что от холодильника, стоявшего у входа, было всего несколько шагов до отсека с доильной установкой, куда коровы одна за другой заводились два раза в день и где в пять вечера, вернувшись из колледжа, их несколько раз в неделю доила Фауни. Он просто стоял и смотрел, как она работает. Хотя в это время дня здесь редко появлялся кто-то еще, Коулмен не входил в отсек — просто стоял снаружи и смотрел, позволял ей делать свое дело, не отвлекаясь на разговор с ним.

Часто они вообще ничего друг другу не говорили, потому что их наслаждение усиливалось от молчания. Она знала, что он на нее смотрит; зная, что она знает, он смотрел еще пристальней — и то, что они не могли тут, в грязи, совокупиться, не имело ни малейшего значения. Довольно было того, что они наедине где-то помимо его постели, довольно было изображать будничную разделенность непреодолимыми социальными барьерами, держаться в рамках привычных амплуа простой доярки и вышедшего на пенсию профессора, виртуозно играть каждый свою роль: Довольно было вести себя так, словно у них нет ровно ничего общего, ни на секунду не забывая о том, что им под силу сгустить все, что в них есть несоединимого, до состояния взрывной оргиастической смеси, сделать противоречия источником бешеной энергии.

Пульс Валентины слегка участился, мысли перескакивали с одного на другое. Ее что-то тревожило, но что, она не могла объяснить. Это Лара, но и Валентина тоже! Валентина посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась. Они трудились часами, чтобы добиться именно такого образа.

Она станет новой, поразительно смелой Ларой. Валентина поспешно вышла из гримерной, чуть не столкнувшись с Патриком Суэйзи. Валентина быстро прошла по коридору, кивнув на ходу двум танцовщицам, уже одетым в крестьянские костюмы, распахнула дверь своей уборной и вдохнула аромат роз — искусно составленные букеты стояли везде, где только можно. Ее глаза наполнились слезами, она закрыла дверь, и, дрожа, посмотрела на себя в освещенное зеркало.

Неужели судьба предоставит ей еще один шанс? Рост шесть футов и три дюйма, крепкого сложения, с характерной для атлета квадратной линией подбородка — так выглядел Михаил. Черные волосы, высокие скулы, как бы раскаленные под пеплом, зеленые глаза, точно такие же, как у Валентины.

Его военная выправка выдавала в нем бывшего русского пилота МиГа. Возможно, ему оставалось жить меньше трех часов. Он глубоко и медленно вздохнул. Воздух в этой душной убогой комнате казался немного приятнее на вкус, чем июньский ветерок на Балтике или бодрящий январский ветер, дующий над Невой в Ленинграде. В комнате находились еще два федеральных агента: Его английский был безупречен.

Школа КГБ позаботилась об этом. Теперь он ненавидел и КГБ, и все, что представляла собой эта страшная тайная полиция. Он прищурился, глядя через улицу на театр. Световая реклама над входом гласила:. У театра женщина-репортер с телевидения что-то оживленно говорила перед камерой. Толпа поклонников, укрывшихся под зонтиками, смотрела на нее. Уже прибывали первые нетерпеливые театралы. Даже из окна Михаил видел блеск великолепного бриллиантового ожерелья, украшавшего даму.

В то время как он… он рос в Москве, полагая, что у него никого нет. Михаил отвернулся от окна и посмотрел на трех агентов, находившихся вместе с ним в комнате. Непроизвольно он разгладил морщины на брюках. Они тяжелые, и вам будет жарко, как в аду, но, если все произойдет так, как мы думаем, вы будете благодарны им. Он повернулся и подошел к кровати, где уже лежали пуленепробиваемый жилет из кевлара с высоким воротом, прикрывающим шею, и тонкая, в форме шлема, подкладка, которую нужно надеть под белый парик, чтобы защитить голову от выстрела.

Он поймал любопытный взгляд женщины из ЦРУ, устремленный на его неровные шрамы на спине и плечах. Михаил не имел ничего против шрамов. Они были своего рода символом — напоминанием о жизни, которую он презирал. Михаил протянул руку за жилетом, его пульс участился, давление стало возрастать, как это не раз бывало прежде, когда он отправлялся на задание в Афганистане. Держа тяжелый жилет в руках, он неожиданно ощутил себя в красном кричащем круге боли.

Неожиданная вспышка страха на мгновение пронзила сознание. С детства его приучали не показывать своих эмоций, но в последние дни порывы неприкрытого сильного чувства приходили все чаще и чаще. Тем не менее, в долю секунду Михаил под бесстрастной маской скрыл свое душевное волнение.

Быстро и умело он надел пуленепробиваемый жилет, думая о том, что делает сейчас Валентина, его красавица-сестра. Его двойняшка, его вторая половина. Он вспомнил поезд, петляющий в Кавказских горах между утесов, на вершинах которых громоздились высокие неустойчивые глыбы весеннего снега. Мальчик и девочка — близнецы — смеются. Их мама — балерина.

Он думал о том, как все началось…. Поздний мокрый мартовский снегопад закружил тяжелые хлопья, мириады белых точек окутали поезд, бегущий из Кировабада в Тбилиси среди Кавказских гор. Высокие пики терялись в безграничности снега, громада горы Мтацминда неясно маячила вдали. Видишь, как это делается? Каждый может так сделать! Валя, горя желанием понять, склонилась к брату, ее черные кудри касались его волос.

Малышка сосредоточенно следила за каждым изгибом веревки между пальцами брата. Миша, который был старше ее на десять минут, слегка отодвинувшись, отдернул опутанные веревочкой руки.

Миша, я видела все, что ты делал. Ее изумрудные глаза, такие же, как у него, сейчас покрасневшие от слез, смотрели умоляюще. Девочка взяла у брата веревочку и, покусывая нижнюю губку, методично обернула ее вокруг своих пальцев, почти без раздумий воспроизведя узор, показанный ей братом. Надя Сандовская была высокой, стройной темноволосой женщиной с длинной лебединой шеей и изящной фигурой балерины Большого театра.

Она дремала, устало откинув голову на спинку сиденья, но, вздрогнув, проснулась при звуке голоса дочери. Валя подвинулась и приникла к матери, а Миша встал на колени на сиденье и прижался лбом к окну.

Надя увидела, что из глаз сына текут слезы, но он пытается скрыть их. Вы оба были такими мужественными, и я вас очень люблю. Слезы заполнили ее глаза. Что она будет делать теперь без любимого мужа? Шесть суровых месяцев в лагере для перевоспитания сказались очень быстро. Он заболел воспалением легких и умер до их приезда в лагерь. Она смогла заключить в последнее объятие только его холодное, окоченевшее тело. Надя смахнула ресницами горячие слезы.

Она всю жизнь жила ради него и теперь, несмотря на детей, больше не хотела жить. Медведи — удивительные существа, особенно советские медведи. Надя чувствовала неловкость в присутствии этого человека. Ему было около сорока, тяжелое лицо с темными глазами изрезали глубокие морщины. Он был одет в дорогое, подбитое мехом пальто, из кармана которого время от времени доставал мятные конфеты, угощая в основном Мишу и не замечая Валю. Надю настораживал этот человек, особенно пугали взгляды, которые он бросал на Михаила и изредка — на нее.

Возможно, он из КГБ. Она знала — лучше не спрашивать. Очевидно, он тоже возвращается в Москву. Нужно будет подумать о работе, когда они приедут в Москву. Придется позвонить Любаевой в Большой. Возможно, она смогла бы учить молодых балерин, подумала Надя, перескакивая с одной мысли на другую. Но она жена диссидента… ей почти невозможно будет найти работу… Но она должна. Должна дать детям образование, научить их тому, чему Александр…. Немного терпкий запах чая проник в купе. Владимир Петров смотрел на бледную хорошенькую вдову, затем его взгляд остановился на близнецах.

Маленькая девочка, Валентина, прижимавшая к себе сшитого вручную плюшевого медведя, обещала стать настоящей красавицей. У нее были огромные зеленые глаза и изящные дуги бровей, напоминающие крылья. Мы бы охотились, рыбачили, подстреливали кроликов и делали укрытия из сосновых веток.

Мальчик кивнул, и Петров почувствовал, какая крепкая связь существует между ними. Внезапно ощутив прилив гнева, он встал и вышел из купе. Снегопад немного утих, когда поезд повернул и вошел в огромное ущелье между горами, влажные снежные шапки которых, казалось, готовы были вот-вот обрушиться.

С одной стороны вздымалась каменная стена, с другой — простиралась долина, переходящая постепенно в узкое ущелье, по дну которого стремительно пробегала маленькая горная речушка. Туалет был окрашен в белый цвет. Поезд раскачивался, и пользоваться унитазом было неудобно. У него ушло немало времени, чтобы застегнуться, посмотреть в окно на удивительное ущелье, такое огромное и глубокое, отлого спускающееся вниз.

Он открыл дверь и шагнул в коридор, размышляя о медведях и о папе. Неожиданно мальчик услышал оглушительный грохот и почувствовал, как содрогнулся воздух.

Михаил уцепился за косяк двери, но ощутил, как тот вырывается из его рук. Вагон пугающе накренился и опрокинулся набок. Холодный белый поток хлынул на Михаила, поднял его и выбросил из окна туалета. Он закричал, когда снежная лавина обрушилась на него и понесла, сломав, как прутик, его правую ногу и осыпав осколками стекла, которые попали под шерстяные брюки и впились в бедра.

Жгучая боль пронзила его. Он проломил стену купе и наполовину заполнил вагон своей пугающе огромной массой. С неистовой силой Валентина дергала кусок панельной обшивки и дверь, которые упали на сиденье, где находилась Надя. Она видела ноги матери в аккуратных хлопчатобумажных чулках и черных ботинках, но все остальное было скрыто под снегом.

Громко застонав, Надя пошевелилась. Валентина яростно разгребала снег до тех пор, пока ей не удалось освободить лицо и грудь матери. Тогда Надя снова пошевелилась и стала помогать сбрасывать с себя остатки панели.

На ее лице и волосах была кровь. Валентину обдало такой ледяной волной ужаса, что она не могла дышать. Петров пришел в себя, обнаружив, что лежит лицом вниз, его нос разбит, и снег набился в рот. Обрыв в ущелье начинался всего лишь в нескольких сантиметрах от того места, куда его отнесло огромной волной снега. Сделав усилие, он с трудом поднялся, осознавая, что его тяжелое, подбитое мехом пальто, возможно, спасло ему жизнь.

Посмотрев назад на поезд, он увидел цепь опрокинувшихся вагонов, некоторые упали в ущелье, другие наполовину были похоронены под снегом, восемь или десять накренились самым невероятным образом. Только пять первых вагонов и локомотив остались неповрежденными. Душераздирающий крик привлек внимание Петрова.

Петров отвернулся, и его стало рвать так неудержимо, что все тело сотрясалось от спазм. Он слышал крики, жалобные вопли о помощи. Люди оказались в ловушке, кто-то в снегу, кто-то в поезде.

Он должен помочь им. Он кашлял и захлебывался, извергая пищу, съеденную за день. Затем вытер рот и направился к искореженным вагонам. Безумно желая найти своего брата, Валентина, скользя и ползком, пробиралась среди разбросанных чемоданов и перевернутых вверх дном полок и наконец нашла выбитое окно.

Она выбралась наружу и оказалась на верху вагона. Ошеломленная, она ухватилась за металлический край окна и осмотрелась. Многие вагоны сошли с рельс и, искореженные, лежали на боку, пять или шесть вагонов упали в ущелье, к реке, на глубину около трехсот метров. Фигуры спасателей сновали взад и вперед, выкапывая людей из снега. Но ее восьмилетний разум еще не мог представить ясной картины смерти и довести эту мысль до конца. Она не замечала, как из ее рта и носа струится кровь, на лбу огромный синяк и кровь в волосах.

Валентина знала только одно: Она выкрикивала его имя снова и снова:. Два часа спустя Петров был совершенно измучен, каждый его мускул молил об отдыхе, но он помог спасти восемь перепуганных пассажиров. Скоро наступит тьма, спасательные работы станут невозможными. Температура тоже падала, и многие попавшие в западню люди замерзнут ночью. Тяжело дыша, Петров двинулся на звук чуть слышной мольбы и споткнулся о тело ребенка. Мальчик, одетый в знакомую темно-зеленую шерстяную куртку на подкладке, лежал, скрючившись, наполовину засыпанный снегом.

Он был без сознания, непокрытая голова окровавлена, лицо побелело, а правая нога неестественно вывернута. Каким-то образом он вылетел из вагона и теперь лежал один, вдали от своей матери и сестры, судьба которых неизвестна.

Испытывая прилив ликования, он нагнулся, освободил мальчика из-под снега, поднял и понес его к временному госпиталю, который разместился в машине метрах в тридцати от колеи, туда доставляли раненых. Несколько врачей, бывших пассажиров поезда, оказывали раненым первую помощь. Петров внезапно решил, что поместит мальчика в другую машину и убедит врача осмотреть его там. Михаил пришел в себя, но не плакал, только разок всхлипнул, когда женщина-врач вправляла ему сломанную правую ногу.

Петров, гордый стойкостью мальчика, держал его на руках. Есть люди, испытывающие страшную боль, у которых раздроблены…. Врач выудила из сумки несколько ампул и снабдила Петрова инструкциями по их употреблению.

Блестящие зеленые глаза мальчика, устремленные на него, постепенно затуманивались от действия наркотика. Ты понимаешь, что это? Снежная лавина скатилась с вершины горы. Много, много людей погибло. Шесть вагонов упало в реку, в ущелье, среди них вагон, где находились твоя мать и сестра. Я вам не верю! Они на дне реки. Твоя бабушка умерла в прошлом году, ты один. Я усыновлю тебя и обеспечу всем необходимым.

Потрясенный ребенок смотрел на него, пытаясь отрицательно покачать головой, но морфий уже начал действовать, и он смог только пошевелиться. Вскоре мальчик тяжело опустился на временно установленную полку поезда и чуть слышно захрапел. Петров с чувством собственника смотрел на спящего ребенка.

Но как быть с матерью? Покинув купе, где спал его маленький питомец, он задвинул дверь и встал перед ней, охраняя помещение от вторжения. Он начал составлять план со знанием дела. Во-первых, нужно сказать Наде Сандовской, что ее сын умер — стал жертвой обвала. Во-вторых, поскольку женщина тоже возвращается в Москву, он должен принять меры, чтобы она случайно не встретилась с мальчиком. Он прикрыл глаза и, потирая обмороженные пальцы, обдумывал, что предпринять.

Беззащитная и беспомощная, она к тому же была вдовой диссидента, запятнанной и находящейся на подозрении. Она даровала ему своего сына. Теперь он сделает ей подарок. Он пытался припомнить все разговоры между матерью и близнецами, которые слышал в течение двух дней пути.

И затем его осенило: Есть способ — да. Он найдет для нее работу за пределами Москвы. Спасшиеся пассажиры провели ночь в битком набитом вагоне. Тепло скученных тел вызывало в них чувство покоя, а на следующее утро их отвезли на грузовике назад, в Тбилиси. Тбилиси был покрыт толстым слоем снега. Государственные здания, театры, учреждения культуры украшали статуи, обсаженные платанами улицы носили такие названия, как бульвар Руставели, улица Ленина и площадь Героев.

Несмотря на свое горе, Валя с любопытством смотрела на древние, шестого века, церкви, когда их грузовик проезжал по улицам, булыжник которых был настолько стар, что почернел. Надя с дочерью обосновались в маленькой, убогой комнатенке на третьем этаже, выходящей на задворки.

За их комнату заплатил какой-то таинственный благодетель. Она взяла дешевую щетку для волос, которую они, постояв в очереди, купили в маленьком магазинчике, и стала расчесывать волосы матери. Навязчивая идея дочери беспокоила ее. Мы будем думать о нем каждый день и молиться каждую ночь.

Мы никогда не забудем твоего брата. На четвертый день офицер в форме КГБ доставил им сообщение. Как только он ушел, Надя развернула сложенную бумагу и прочла: Прилагаю билеты на поезд для вас и вашей дочери. Она уставилась на неразборчивый почерк, который почти невозможно было разобрать, и сердце ее заколотилось от ужаса. Эта записка делала все предельно ясным. Он намерен найти ей работу и заставить ее чувствовать себя обязанной. Он рассчитывает, что она станет его любовницей.

Да, такова судьба одиноких женщин. Казалось, впервые появился маленький проблеск надежды. Цвет воздуха изменился и казался теперь более серым, небо над головой заполнилось тяжелыми снеговыми облаками. В противоположность хмурому московскому дню Петров пребывал в превосходном настроении. У него есть сын! Он не сомневался, что его жена Ирина, бездетная после нескольких выкидышей, будет счастлива.

Его сын… их сын… поступит в военную академию. Он смышленый, уже достаточно высокий для своего возраста, а когда вырастет, возможно, достигнет метра восьмидесяти, а то и выше.

Прекрасный экземпляр с точки зрения физиологии. Да, относительно этого нет никаких вопросов! Этим качеством Петров восхищался, даже когда оно досаждало. К счастью, сейчас, с загипсованной во всю длину ногой, Миша едва ли мог от него убежать. Мальчик все еще пребывал в глубоком горе и почти не разговаривал с тех пор, как они покинули Тбилиси, ничего не ел, а только пил, и то, когда его заставляли. Лицо Миши осунулось, и тени пролегли под глазами.

Однажды, во сне, он кричал и звал свою сестру-двойняшку. Приближаясь к Подольску, поезд замедлил ход. Петров увидел на платформе женщину с корзинкой, в которой копошились три или четыре нечистокровных борзых щенка. Он импульсивно встал и сказал Михаилу, что сейчас вернется. На платформе ему пришлось проталкиваться сквозь толпу встречающих и провожающих, которые обменивались друг с другом типичными для русских крепкими объятиями и поцелуями. Уже на бегу извлекал из кармана деньги. Он сунул десять рублей ей в руку и взял корзину.

Шестинедельные щенки были хорошо откормленными. Когда он взял в руки корзину, самый крупный из них открыл глаза и издал резкий короткий лай. Петров со своей драгоценной ношей поспешил к вагону. Войдя в купе, он вывалил содержимое корзины Мише на колени. Щенки завозились, повизгивая и сопя, а один из них умудрился подпрыгнуть и лизнуть Мишу в лицо.

На мгновение мальчик заколебался, но, когда энергичный щенок снова лизнул его, лицо Миши смягчилось. Миша ничего не ответил, но его глаза утратили прежнюю враждебность.

Он поднял самого толстого щенка и поднес к лицу, позволяя облизывать себе щеки. Понаблюдав несколько минут, как мальчик играет со щенками, Петров удовлетворенно откинулся на сиденье.

Он надеялся, что этим вечером Михаил съест не только апельсины, но и ужин. Через три дня он станет разговаривать, а через месяц начнет забывать свою мать и сестру-двойняшку.

Она металась и билась под тонким одеялом, пиная Надю коленями. Слезы струились по лицу Валентины. Она резко выпрямилась, пристально вглядываясь в непривычную тьму маленькой тесной, чужой комнаты, которую они вынуждены были снимать в чужой квартире многоэтажного дома.

Я видела это во сне, он такой печальный. Она скорчилась под одеялом. Иногда, без каких-либо видимых причин, в ее правой ноге появлялась непонятная боль. Не говори об этом. Ты должна быть хорошей девочкой, прилежно заниматься и учиться у меня говорить по-английски и по-французски. Что, если ему холодно и он боится?.. Я знаю, он боится. Я знаю, он скучает без нас. Я получила официальное сообщение. Мне сказали, что нет никакой надежды. Детка, больше сотни человек погибли под этой лавиной.

Мне нужно завтра рано вставать. Надя работала переводчиком в УПДК, в правительственной организации, предоставляющей переводчиков, а также горничных, секретарей, швейцаров и шоферов. Однажды Петров, посетив их аскетическое жилье, заметил, что он ждет, когда появится новая вакансия. Если я добьюсь этой должности, вы должны будете оправдать оказанное вам доверие. Отложив книгу, она откинулась на тонкую подушку.

О Валенька, ты не представляешь, насколько богаты американцы. Там есть улица, которая называется Родео-Драйв, где полно одежды тысячи расцветок, уйма шелка, кружев, блесток, ювелирных украшений. А какое там телевидение, Валентина! Но ни одна из них не красивее тебя, мой зайчик. Валентине нравилось, когда ее мать говорила так, будто они сами могли поехать в Америку. Она приникла к Наде и нежно поглаживала ее руку. Надя резко отвернулась к стенке, и ее тело стало содрагаться от рыданий, которые столь часто и неожиданно теперь подкрадывались к ней.

Она стала переводчицей при коммерческом атташе и тратила часы на скучные экономические отчеты и монотонные заседания.

Они снимали крохотную квартирку на правом берегу в районе Менильмонтань с его узкими улочками и маленькими домами, недалеко от кладбища Пер-Лашез. В ней было всего три комнаты, но они даже и не мечтали о такой роскоши, как высокие потолки, резные лепные украшения, обои с ворсистым рисунком и маленький газовый камин. Каждое утро Валя ходила в булочную, находящуюся от них через два дома, купить круассаны на завтрак. Потом ей приходилось сидеть с Надей, чтобы проследить, как та поела; ее мама в последнее время похудела и передвигалась словно заведенная.

Она возилась со своим пальто, отпарывая его нижнюю кромку маленькими ножницами. Мы не останемся здесь. Париж казался бесконечно далеким от ее потерянного брата, и она не представляла, как он найдет их здесь. Мы идем за покупками сегодня! Мы станем такими богатыми! Валентине этот город дарил невероятное наслаждение. Летящие ввысь соборы, зеленые парки, широкие бульвары и узкие средневековые, вымощенные булыжником улицы. Замечательные магазины и лавки, вкусно пахнущие рестораны — и все это омыто легким июньским ветерком.

Они спустились в метро и доехали до улицы Сент-Оноре, вышли на станции и смешались с толпой. Крепко ухватившись за Надину руку, Валентина смотрела по сторонам.

Толпы народа теснились на узких улицах, останавливаясь, чтобы заглянуть в маленькие кафе, блинные, лавки и картинные галереи. Сотни запахов дразняще щекотали ноздри: Надя болтала с дочерью, показывая ей витрины, заполненные великолепными перчатками, блузами и платьями. Они наняли такси на улице Скриба и через несколько минут были на Вандомской площади, где роскошные магазины выставили в своих витринах сверкающие ожерелья и серьги.

Для славянского слуха Валентины их названия звучали прекрасно: Но Надя больше не казалась веселой, вид у нее был измученный. И она все время прикасалась рукой к груди, как будто для того, чтобы удостовериться в сохранности того, что положила в лифчик. В каждом магазине все повторялось по единому сценарию. Валентина ожидала в торговом зале, а Надя в сопровождении ювелира проходила во внутренние помещения.

Предоставленная самой себе, девочка ходила взад и вперед, разглядывая стеклянные витрины, в которых поблескивали кольца с бриллиантами, рубиновые булавки в форме стрекоз, кулоны с бриллиантами и сапфирами и извивающиеся золотые цепочки.

Через двадцать минут Надя, бледная, выходила. Моя прабабушка надевала это ожерелье на бал, где танцевали царь с царицей! Я годами хранила его зашитым в подол пальто, Валя. Я знала, что не смогу получить за него хорошую цену в России! Они проходили боковую улицу мимо ночного клуба под названием Diables , украшенного неоновыми огнями, которые ночью маняще и таинственно трепещут. Рядом с ним располагался еще один ювелирный магазин, не такой большой, как другие, но богато отделанный медными украшениями и европейским граненым стеклом.

Через полчаса Надя вышла из маленькой задней комнаты магазина, лицо ее сияло. Надя подбежала к дочери, подняла ее и закружила. Увидев, что ювелир с любопытством смотрит на них, поспешно вывела девочку из магазина. Они нашли станцию метро и втиснулись в вагон, переполненный в час пик пассажирами.

Надя крепко прижимала Валентину. Она сгорбилась и обхватила себя руками так, чтобы никто не мог коснуться ее груди, где она спрятала франки. Но я добуду это… и мы скоро покинем Париж. Надина простуда все прогрессировала. В то утро, когда они взяли такси до аэропорта Шарля де Голля, она кашляла так сильно, что ей приходилось опираться о Валентину. Она все время оглядывалась, пока такси пробиралось среди транспорта. Не исключено, что за ней следует КГБ. Надя решительно покачала головой.

Она была бледна, изящна и прекрасна в своем черном брючном костюме от Диора. А теперь запомни — мы граждане США, Валенька! Ты должна помнить об этом всегда. Я потратила много денег на наши документы, и это очень, очень важно. По прибытии им едва хватило времени подняться на борт переполненного самолета. Несколько пассажиров с вниманием посмотрели на заметно выделяющихся мать и дочь, когда они торопливо шли к своим местам.

На Валентине было надето изящное голубое шелковое платье цвета яиц зарянки. Надя уложила ее волосы мягкими блестящими локонами так, что они обрамляли ее лицо в форме сердечка, и надела берет в виде раковины. Девочка несла своего голубого плюшевого медвежонка. Он тоже был принаряжен — на его шее красовался голубой шелковый бант.

Всего через несколько минут они с мамой поднимутся в воздух и полетят высоко над морем. Так как она плохо говорит по-английски, Надя велела ей быть очень внимательной, общаясь с обслуживающим персоналом или с кем-либо еще. Они будут с нами, куда бы мы ни уехали… в наших мыслях, наших сердцах. Самолет медленно тронулся с места, и Валентина ощутила внезапный приступ тошноты, смешанный с острым чувством утраты. Она проглотила слюну, пытаясь отделаться от этого ощущения.

Может, океан не такой уж и большой. Когда-нибудь, непонятно сейчас каким-то образом, она непременно вернется назад в Россию и найдет Мишу, даже если ей придется подождать, пока она вырастет. Ее знобило, она все время кашляла, тяжело дышала, лицо ее побледнело, а щеки, наоборот, ярко пылали. У меня есть там подруга Соня, мы вместе танцевали в Большом. Она вышла замуж за богатого американца и живет в замечательном месте, которое называется Блумфилд-Хиллз. Мы остановимся у нее, пока я не найду работу.

Ночью их самолет наконец приземлился в ближайшем к центру Детройта аэропорту. Здесь шел сильный дождь. Потоки воды залили взлетную полосу и струились по иллюминатору. Все это выглядело очень мрачно, неприветливо и совсем не походило на страну сказочного света, прекрасных людей, телепрограмм и машин, как когда-то рисовала Надя. Валентина с тревогой смотрела на мать. Надя проспала весь полет, дышала с трудом. Нужно позвонить Соне, твоей подруге. Надя, покачиваясь, стояла в телефонной будке, лицо ее так побледнело, что Валентина боялась, как бы с ней не случился обморок.

Силы явно оставляли ее. Валентина тоже попыталась набрать номер и получила тот же, записанный на непонятном языке, ответ. Она повесила трубку, внезапная слабость охватила ее. Она несколько оживилась, после того как Валентина купила ей бутылочку аспирина в магазине аэропорта. Их комната была огромной, с двумя двуспальными кроватями, каких они в России и не видели. Большой телевизор был подвешен к потолку, стены украшали морские пейзажи, а на полу лежал роскошный голубой ворсистый ковер.

Мой маленький зайчик, полежи в теплой душистой пене. Это одно из американских удовольствий, тебе следует насладиться им!

Когда Надя услышала шум воды в ванной, она с трудом села и протянула руку за Валиным медвежонком. В ее сумочку были засунуты катушки ниток, иголка и маленькие ножницы, сейчас она достала их, с усилием вставила нитку в иголку и разрезала шов на спине у медвежонка, обнажив тонкий тюль, которым тот был набит.

Мучительный приступ кашля скрутил ее. Когда приступ отпустил, она достала пакет с американскими долларами. После всех расходов на самолет, поддельные паспорта и другие бумаги у нее осталось только одиннадцать тысяч долларов.

Их будет достаточно, если расходовать бережно, пока она не найдет свою подругу Соню. Она вытащила часть тюля и вложила обратно пачку в десять тысяч долларов, оставив тысячу на расходы по отелю, затем снова зашила голубого медвежонка.

Это, конечно, всего лишь предосторожность. Закончив, Надя снова откинулась на подушки гостиничной постели, черные и белые пятна мелькали у нее перед глазами. Стены оклеены цветными обоями, и я насчитала десять полотенец!

А отказаться принять Ариэля обратно значило обречь мальчика на уничтожение. Этого Гелена не могла допустить. И даже не потому, что он красивый, хорошо воспитанный, разумный и доброжелательный. Просто он — человек, что бы ни говорил об этом закон.

Сосать Член Картинки

Порно Онлайн Анал Акробат В Колготках

Порно Со Спортсменками С Большими Сиськами

Дрочит Сиськами Видео

Ангел из пробирки

Мария Кожевникова Сосет Член

Ангел из пробирки

Порно С Девушками С Маленькими Сиськами

Порно анал с русской блондинкой

Восседает На Толстом Члене

Зрелая Полная Дамочка

Большие Сиськи Груповуха Онлайн

Порно Бесплатно В Хорошем Качестве Мамаша

Представители Гомосексуальной Ориентации В Своих Интимных Развлечениях Порою Заходят Слишком Далеко.

Бесплатно Порно Анал Тощих

Блондинка Большими Сиськами Занимается Сексом На Кастинге

Девушка с большими сиськами на черной карусели

Женственный пассив уговорил друга попробовать анальный секс классно отсосав член и приспустив трусик

Порно Зрелые Мамки 55 60 Лет

3gp Порно Видео Большие Сиськи

Мамаша Захотела Как Следует Насладиться Молодым Пареньком

Пороть Член Ремень

Порно Фильмы Раком Зрелые

Порно Видео Большие Русские Зрелые Груди

Порно Видео Онлайн Бесплатно Зоофилов Анал

Анальный Фистинг Порно HD Скачать

Ангел из пробирки

Лысый негр трахает белую грудастую мамашу

Сиськи Обои

Порно Мамаша Застряла

Накаченный Член Порно

Горячее порно:

Голая Диана Дакота Прекрасно Светит Потрясающими И Упругими Сиськами Голая Знаменитость
Голая Диана Дакота Прекрасно Светит Потрясающими И Упругими Сиськами Голая Знаменитость
Голая Диана Дакота Прекрасно Светит Потрясающими И Упругими Сиськами Голая Знаменитость
Голая Диана Дакота Прекрасно Светит Потрясающими И Упругими Сиськами Голая Знаменитость

Напишите комментарий

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
Mooguzshura 10.11.2019
Зачем Брить Член
Telrajas 23.05.2019
Самое Заводное Порно
Zujora 19.08.2019
Порно Рассказы Киска
Moogulkree 06.07.2019
Лучший Куннилингус
Kagahn 03.10.2019
Смотреть Лишение Девственности По Принуждению
Голая Диана Дакота Прекрасно Светит Потрясающими И Упругими Сиськами Голая Знаменитость

evrika-spb.ru